Было это давно, в 1940 году. Мне пятнадцать лет. Пройдена последняя медицинская комиссия. Объявлен список зачисленных в роту юнгов. Восторгом наполнены письма к родным и знакомым.
«Дорогая мамочка, мечта моя сбылась: я стал юнгой Военно-Морского Флота. В отпуск приеду моряком»,— полетело и мое письмо к матери в деревню, затерянную в лесах Новгородчины...
На складе в Новой Голландии каждому юнге выдали по комплекту матросского обмундирования. У меня, у Юры Иванова, Коли Никандрова, Миши Кустова, Мити Сулимова, у Вани Парфенова даже самые маленькие форменки свисали с плеч, а брюки собирались гармошкой, упираясь в пол.
Но мы не унывали, укладывали в вещевые мешки шинели, брюки, форменки, примеряя бескозырки.
— Какие есть претензии, товарищи юнги? — спросил мичман Черненко у построившихся повзводно ребят.
— Все в порядке, товарищ мичман! — ответили вразнобой.
И вот мы на речной пристани возле Большеохтинского моста. Сентябрьское утро — теплое и солнечное. Ребята с нетерпением ждут пароход, на котором должны отправиться на остров Валаам. Там при Школе боцманов ВМФ комплектовалась рота юнгов.
На пароходе нас разместили по палубам и кубрикам. В соседнем кубрике расположилась группа курсантов Школы боцманов. Курсант Александров виртуозно играл на гитаре. Ему подпевал курсант, на груди которого блестел орден Красной Звезды. Орден приковывал наше внимание, и вскоре мы уже знали, что орденоносец Дима Коваленко воевал на Карельском перешейке в составе лыжного отряда комсомольцев-добровольцев из Всеволожска.
Пароход шел куда медленнее, чем нам хотелось. Невские берега подходили то слева, то справа.
— Смотрите, как бурлят пороги!
— А глядите, какие трубы! Это электростанция. Восьмая ГЭС. А на той стороне бумажный комбинат, поселок Дубровка.
Не думали и не гадали тогда ни юнги, ни их наставники, что именно здесь через год придется им идти в бой с одного берега Невы на другой, чтобы утвердиться на маленьком участке земли, который войдет в историю под звучным, запоминающимся именем Невский «пятачок».
Ладога. Пароход уходил все дальше от берега, от Шлиссельбурга и крепости «Орешек». Впереди был безбрежный водный простор... Впереди была морская служба.
Когда пароход обогнул зеленый скалистый островок и вошел в Монастырскую бухту, образованную высокими каменными обрывами, уже наступили сумерки. Но это не помешало всем нам выбежать на верхнюю палубу и, удивляясь мрачной и в то же время торжественной картине, открывавшейся перед нами, радостными криками приветствовать и окончание путешествия, и остров Валаам. Над бухтой возвышалась семидесятиметровая гора. На ней стоял монастырь. От бухты к монастырским строениям вела широкая и крутая гранитная лестница.
...С первых дней жизни на острове у нас началась четко организованная служба. Сто одиннадцать юнгов составили пять смен.
Командиром роты юнгов был младший лейтенант Адольф Теодорович Генрих — душевный человек, отличный воспитатель молодежи, который научил нас любить морскую службу и многое сделал для того, чтобы наш коллектив стал дружным и сплоченным.
Мы участвовали в переделке помещений монастыря под жилые кубрики, учебные классы и кабинеты, под столовую и клуб. Чтобы сделать один кубрик, соединяли, руша стены, несколько келий. Клуб оборудовали в соборе.
Потом началась учеба — упорная и интересная. Все юнги без исключения «болели» морем, и потому науки, которые преподносились в школе, мы изучали самозабвенно, буквально соревнуясь друг с другом. Для нас не было ничего дороже флота. А военмору надо было знать очень много.
Лето 1941 года стало для нас порой морской практики. Мне в составе группы курсантов и юнгов довелось проходить ее на парусно-моторной шхуне «Учеба». Мы стояли в Сортавальской бухте, когда узнали, что началась война.
Капитан парусника, старый опытный моряк капитан-лейтенант Ваганов собрал команду на юте. Впервые его всегда веселое и с доброй усмешкой лицо было сурово. Из его краткой речи мы поняли: битва будет не на жизнь, а на смерть, и нужно быть готовыми к любым испытаниям во имя свободы Родины. Настроение у всех было боевое.
Уже на следующий день мы вооружили наш парусник спаренными пулеметами «максим». Вся команда была расписана по боевым постам. Слаженность действий боевых постов капитан отрабатывал частыми боевыми тревогами. Я и мой друг Миша Артамонов были расписаны на кливерах, а если шли под мотором, то были подносчиками патронов к пулеметам, когда фронт приблизился к Ладожскому озеру, наша шхуна помогала эвакуировать раненых на остров Валаам. В этих боевых походах наравне с курсантами участвовали и юнги Юра Иванов, Петя Горбачев, Миша Артамонов, Витя Алехин, Коля Никандров, Миша Бахвалов и другие. (Горбачев, Артамонов, Алехин, Никандров пали смертью храбрых осенью сорок первого в боях на Невском «пятачке». Юра Иванов погиб в апреле сорок пятого в Восточной Пруссии).
С первых дней войны на острове все было приведено в боевую готовность. По всей территории (в основном, вдоль побережья) были оборудованы боевые позиции. Были созданы открытые огневые точки, скрытые посты и засады. Юнги вели постоянное патрулирование по дорогам и тропкам, дежурили в секретах. Мы готовились к отражению вражеского десанта.
И курсанты, и юнги были переодеты в армейскую форму: тяжелые ботинки, обмотки, зеленая гимнастерка. Но нам разрешили ходить с открытым воротом, чтобы видна была полосатая тельняшка.
Каждый день мы тренировались в стрельбе из винтовок и пулеметов, рыли окопы, строили укрепления, устанавливали на открытых местах противодесантные заградительные устройства.
Впоследствии многие из нас вспоминали добрым словом командира роты лейтенанта В. Павловского и политрука Д. Лапина, участника боев с финнами. Не зная, казалось, устали, наши наставники учили нас искусству обороны и наступления, не давали нам передышки, то устраивая марш-бросок, то ведя в «штыковую атаку».
Когда фашистам удалось прорваться к северным берегам Ладожского озера, было решено эвакуировать нашу школу. Целый год мы обживали остров, возводили постройки, а теперь уничтожали все, что можно было уничтожить.
Горечь, смятение, грусть — как выразить то настроение, с которым мы покидали полюбившийся остров? Мечты и морская романтика оставались позади. А впереди — жестокая война, в которую мы входили, готовые на подвиг. Все мы сразу стали как-то старше. Мы становились бойцами переднего края.
Переход через Ладогу совершали осенней ночью на канонерской лодке «Вира», которая в мирное время — всего три месяца назад — была землечерпалкой. Озеро штормило. Многие тогда впервые узнали, что такое морская болезнь.
Утром 19 сентября наша рота высадилась в бухте Осиновец. Расположились в прибрежной роще. Политрук Лапин рассказывал нам об обстановке на фронте под Ленинградом, о том, что немецко-фашистским войскам удалось перерезать северную ветку железной дороги и выйти к Неве.
К вечеру стало известно, что значительная часть роты юнгов (человек 60—70) включена в боевую группу, которая направляется на передовую. Группе предстояло совершить переход к Невской Дубровке и участвовать там в боях в составе 4-й бригады морской пехоты. Миша Артамонов, Юра Иванов и я вошли во взвод курсанта Алексея Белоголовцева — бывшего студента Института физкультуры, человека богатырского сложения. На Валааме он вместе с братьями Николаем и Владимиром Ивашкевичами занимался акробатикой и всегда работал в партере.
Миша Артамонов был назначен первым номером на пулемет «максим», я — вторым. Юре Иванову доверили гранатомет.
На следующий день вся наша группа была доставлена на станцию Мельничный Ручей. Разобрали оружие, снаряжение—и в путь! У каждого груз килограммов по сорок. А впереди пятьдесят километров пути по проселочным дорогам. Вот шагает рядом со мной Юра Иванов, шестнадцатилетний парнишка. Шутит он сегодня заметно меньше, чем всегда. На нем длинная, не по росту, солдатская шинель. На голове — каска, на поясе — котелок, саперная лопатка. Через плечо — противогаз. За спиной вещевой мешок с патронами и гранатами. И, наконец, тяжелейший гранатомет.
Мы с Мишей Артамоновым несли «максим», боеприпасы к нему, вещевой мешок с гранатами. Погода была на удивление солнечная, безветренная. Палило, как в середине лета. Жара донимала, хотелось пить. Но отряд шел без остановки. Мы благодарили судьбу, когда дорога ныряла в прохладный лес. И время от времени, для поддержания бодрости, заводили песню.
Поздно вечером вошли в лес у деревни Манушкино — в шести километрах от Невы. Наскоро построили шалаш, разожгли костры, с радостью освобождались от обмоток и обуви.
Последние шесть километров пути настороженно шагали по лесной узкоколейке. Со стороны Невы доносилась артиллерийская канонада. Чувствовалась близость фронта.
Когда вошли в Невскую Дубровку, увидели много разрушенных домов. Штаб 4-й бригады морской пехоты расположился в чудом уцелевшей школе в полукилометре от Невы. Иногда в поселке разрывались долетавшие сюда снаряды и мины. Обстрел был весьма беспорядочный.
Наша группа направилась к устью речки Дубровки и начала здесь готовиться к десанту. Нам предстояло обеспечить переправу десанта на шлюпках. Обрывистые берега речки скрывали нас от вражеских наблюдателей. Мы же выползали в прибрежные кусты и изучали левый берег Невы, всматривались, где затаился враг. Прямо против нас, на левом берегу, стояли высокие березы, дома за ними были разрушены. Дальше, в полутора сотнях метров от берега, уцелело несколько строений — похоже, складов или амбаров. За ними серела стена осеннего леса. Слева вверх по течению виднелись высокие стены полуразрушенной электростанции. Дальше шли поля, поля... На этом месте и должен был развернуться бой за плацдарм.
Когда над Невой спустились густые сумерки, на нашем, правом, берегу началось интенсивное движение. Шлюпки, предназначенные для десанта, бойцы выносили из укрытий на руках, гнали по речке Дубровке откуда-то с верховья.
Наша группа разместилась в шестивесельном яле. Мы с Мишей Артамоновым сели баковыми. Пулемет закрепили на носовом люке и приготовили к бою. Загребными были курсанты Алексей Белоголовцев и Николай Тарасов. На руле сидел наш «малышка» Юра Иванов. На шлюпках, которые шли рядом с нами, были юнги Витя Шишкин, Леня Перепеч, Ваня Парфенов, Боря Воробьев, Коля Милосердое, Коля Бар.
В черном небе то и дело вспыхивали и долго не гасли немецкие осветительные ракеты. Они высвечивали Неву во всю ширь, от берега до берега, и казалось, что ничего не остается незамеченным на ее блестящей переливающейся глади. Было жутковато от холодного, безжизненного света в вышине и от сознания, что где-то не так уж далеко на скрытом темнотой другом берегу притаился поджидающий нас враг.
Из устья Дубровки шлюпки вышли дружно. На ходу занимали свои места и развернутым строем устремились к левому берегу.
Фашисты сразу заметили нас. Десятки осветительных ракет с шипением пролетали над рекой. Застрекотали пулеметы. Прошивали ночную тьму длинные трассирующие очереди. С воем падали мины. Начала бить и вражеская артиллерия. То тут, то там вокруг нас в воздух поднимались водяные столбы.
Наша шлюпка сумела проскочить в «мертвую зону» — под прикрытие крутого высокого берега. Над Невой гремела канонада. Наши батареи старались подавить огневые точки врага.
Еще гребок, еще... и наша шлюпка уткнулась в песчаный берег. И слева и справа тоже были лодки. Не всем удалось преодолеть завесу из снарядов, мин и пуль. Вижу, одну залитую водой шлюпку буксируют к берегу. Немало их, разбитых, было унесено течением.
Десантники, выскакивая из лодок,— зачастую не дожидаясь, пока они вплотную подойдут к берегу,— начинали выгружать боеприпасы и оружие. Нам помогали моряки, высадившиеся перед нами в первом броске. Это были сильные, рослые ребята из подплава. Один, помогая нам с Мишей нести пулемет, сказал удовлетворенно:
— Теперь есть чем прошвабрить фрица!
Поступил приказ занять оборону по берегу и ждать утра.
Несколькими днями раньше моряки первого броска ухватились за клочок земли на левом берегу и крепко удерживали его. Наш десант - это подмога им. Нам предстоит расширить «пятачок».
Спать, конечно, никто не мог. Все были в ожидании утра. А оно выдалось на редкость погожим. На небе ни облачка.
Десантники собрались под обрывом. Командир роты лейтенант Павловский и политрук Лапин объяснили задачу; необходимо совершить бросок через поле на окопы врага, выйти к шоссе между 8-й ГЭС и поселком Арбузово, перерезать его, окопаться у леса и ждать подкрепления.
Наступало утро 23 сентября. Мы начали готовиться к атаке. Уже пожелтело небо на востоке. Над Невой легкие клочья тумана. И тишина. Странная тишина, когда обе стороны ждут начала боя.
Наша группа потянулась со всем оружием вдоль крутого берега. Шли у самой воды. Пройдя разрушенный деревянный причал, свернули влево, в длинную неглубокую лощину. Весной по ней, видимо, стекала талая вода, а сейчас здесь осталась только узенькая канавка да неубранные картофельные поля вокруг.
Справа в километре за полем,— поселок Арбузово, там враг. Впереди, через 500—600 метров,—лес. Чуть ближе —шоссейная дорога. Где-то там и должен завязаться бой. Впереди и левее лощины, почти на середине поля, возвышалось несколько полуразрушенных складских помещений. Чуть правее лощины на пригорке стояла приземистая баня.
Пулеметчикам и минометчикам дан приказ занять позиции, чтобы поддерживать огнем атаку. Мы с Мишей Артамоновым, подцепив свой «максим» длинными лямками, стали по-пластунски пробираться к складам. Левее по картофельному полю ползли минометчики курсанты Приходько и Александров. Видели мы и как к бане подполз Витя Шишкин со своим другом Борей Воробьевым. У нас с Мишей в руках были еще коробки с патронными лентами. За плечами — винтовки, все время мешавшие передвигаться. В рот лезет песок. И вдруг со стороны ГЭС раздался крик петуха.
- Слышишь, Миша? — спросил я.
- Слышу. Только думаю, что это не петух, а условный сигнал.
Миша оказался прав. Вслед за криком петуха прострекотало несколько коротких автоматных очередей. Разрывные пули хлопали и спереди и сзади, отдавались эхом, и трудно было понять, откуда стреляют. Вот, перегоняя нас, к амбарам быстро-быстро то ползет, то перебегает гранатометчик Юра Иванов.
- Давай быстрее,— говорит Миша,
И мы тоже поднимаемся и, пригнувшись к земле, бежим вперед. «Максим» цепляется за каждую неровность, но мы волочем его, невзирая на усиливающуюся стрельбу. Быстро затащили пулемет на чердак амбара. В это время со стороны бани заработал пулемет Шишкина и Воробьева. Изредка бухал миномет.
Нам видно, как юнги и курсанты движутся перебежками к траншеям немцев. Впереди нескольких матросов бежит Леша Белоголовцев в бескозырке. Люди рассыпались по всему полю. Бегут, падают, снова вскакивают. Разрывы снарядов, свист мин и пуль, крики атакующих. По канаве, держа наперевес ручной пулемет, бежит юнга Ваня Парфенов. А первая цепь матросов уже ворвалась в траншеи.
Наш пулемет работал без остановки. Пока ребята не добежали до цели, мы поливали огнем траншеи, не давали врагу опомниться. Вода в кожухе закипела. Вставили третью ленту. И в это время увидели, как со стороны Арбузова выполз танк. К нему сразу поползли трое наших. (Много позднее стало известно, что это были юнги Витя Шишкин, Коля Бар и Коля Милосердов.)
Вдруг рванул снаряд на крыше нашего амбара. Что-то рухнуло. Поднялась пыль. Глаза запорошило. Чудом уцелела только часть крыши. Упав, она могла придавить нас. Но, захваченные азартом боя, мы не замечали этого.
- Ура! — закричал я.— Наши танк подбили.
- Не кричи, сам вижу,— сказал Миша.— Сбегай за водой, а то расплавится наш «максим».
Я побежал вниз. Пули отскакивали от кирпичных стен, оставляя выбоины. Поодаль горел склад. Оттуда полз раненный в ногу курсант Приходько. Ему помогал тоже раненый юнга Иванов. Лицо у Юры было в крови.«Где взять воду?» У пожарного щита стояла бочка. Я заглянул в нее и зачерпнул каской воды. Быстро вскарабкался на чердак. Пулемет был разбит и молчал. Миша сидел откинувшись, раненный в грудь. Из носа и рта у него шла кровь. Я умыл ему лицо,' разорвал гимнастерку и тельняшку и как умел крепко забинтовал раны. Затем с трудом спустил его вниз и оттащил за соседний амбар, у которого был кирпичный фундамент. И здесь опять встретился с Приходько и Ивановым.
Советуемся с Юрой, что делать. На берегу есть медпункт. До реки безопаснее всего добираться по канаве. Решаем тащить раненого волоком на шинелях.
Добирались мы до берега довольно долго. Когда все четверо, полуживые, свалились под крутой берег Невы, то были в земле с головы до пят.
Тяжелораненых, несмотря на жестокий обстрел, отправляли на безопасный правый берег.
Изредка в воде рвались мины. Приходилось держаться под самым обрывом. К вечеру здесь скопилось человек пятьдесят — солдаты, курсанты, несколько юнгов. Еще до наступления темноты группа получила новое задание — совершить ночной налет на поселок Арбузове.
щ В том бою, помнится, участвовали юнги Саша Белоусов, Миша Семенов, Петя Горбачев, Витя Шишкин, Боря Воробьев и я. Командовал вылазкой курсант Николай Ивашкевич, а помогал ему его брат Владимир.
Фашисты, видимо, не ожидали, что после ожесточенного дневного боя мы будем атаковать их еще и ночью. Мы посеяли панику среди немецких солдат, занявших поселок. Однако в схватке погибло много моих друзей. Наши ряды заметно поредели.
Еще семь-восемь дней мы участвовали в боях. Сопровождали партизан за линию фронта. Партизаны просачивались через боевые порядки врага, чтобы выполнять задания в тылу фашистов. Мы прикрывали их — ложными маневрами отвлекали немцев. В тот раз меня ранило. Я попал в госпиталь, располагавшийся в поселке Колтуши. Через несколько дней сюда привезли Сашу Белоусова. Он рассказал, что в жестоком бою погибли юнги Коля Никандров и Петя Горбачев.
Потом я лечился в Ленинграде, попал в батальон выздоравливающих, откуда был списан во флотский экипаж.
В январе 1942 года меня направили учиться в Школу катерных боцманов, которая находилась тогда в Ленинграде, на Васильевском острове. Сюда собрали многих валаамских юнгов, оставшихся к тому времени в живых. Нас учили военно-морскому делу. Мы досконально штудировали устройство и особенности боевого использования маленьких, быстрых и оснащенных мощным оружием военных кораблей — торпедных катеров, которые в ту пору были грозой для врагов на Балтике.
Весной 1942 года учившиеся в школе юнги сдали экзамены. Как раз в те дни мне исполнилось семнадцать лёт. И тогда же мне вручили первую награду — медаль «За отвагу» — за участие в боях на Невском «пятачке». Кроме того, я имел право нашить на форменку красную полоску — знак легкого ранения. И я с гордостью носил эту нашивку и серебряную медаль.
Юнги Всеволод Максимов, Миша Гурьев, Кирилл Буйко, Петя Зименко (они получили боевое крещение на Дороге жизни), мой боевой друг по Невскому «пятачку» Юра Иванов и я после окончания Школы катерных боцманов были назначены служить на торпедные катера, которые базировались в Кронштадте. Здесь мы были распределены по катерам учениками боцманов.
Бывалые моряки приняли нас в свою семью радушно, приветливо. Катерники уже имели значительный опыт боев — потопили ряд кораблей противника, среди которых были миноносцы и транспорты. Как раз дни прихода юнгов на катера, в апреле 1942 года, трем командирам-катерникам — В. П.. Гуманенко, А. А. Афанасьеву и С. А. Осипову — было присвоено звание Героя Советского Союза.
Летом 1942 года я в качестве ученика боцмана и пулеметчика участвовал в ряде операций по постановке мин в Выборгском заливе. Минирование обычно проводилось ночью и было связано с большим риском. Приходилось подходить к самому вражескому берегу. Нередко катер обстреливался береговыми батареями, которые освещали наше судно ослепительно яркими прожекторами. Ускользнуть от них было весьма трудно, тем более что мы не могли уходить, пока не был заминирован определенный участок фарватера.
Весной 1943 года, когда мне исполнилось восемнадцать лет, началась моя срочная служба на флоте. Меня приняли кандидатом в члены партии.
После разгрома немцев у стен Ленинграда район действия торпедных катеров расширился. Мы стали продвигаться на запад.
В мае 1944 года группа торпедных катеров вошла в бухту, расположенную почти у линии фронта, ошвартовалась у нового пирса. Над головами у нас, едва не касаясь мачт, нависла густая маскировочная сеть. Здесь, у поселка Гакково, обосновалась наша маневренная база.
Местом нашего отдыха был небольшой рыбацкий сарай, расположенный примерно в двухстах метрах от пирса. Ночью наше звено торпедных катеров (на одном из них я служил пулеметчиком) было поднято по тревоге. Авиаразведка обнаружила караван фашистских кораблей, идущих курсом в Нарвский залив. Торпедные катера вышли в море.
Вражеские корабли шли вблизи берега, под прикрытием своих артиллерийских батарей. Но наши катера нашли их и атаковали. Торпедными залпами были потоплены три фашистских тральщика. Мы без потерь вернулись на базу.
За этот бой я был награжден, в числе других членов команды, орденом Красной Звезды. А вскоре был принят в члены партии.
В начале лета наш катер был отправлен на ремонт в Ленинград. Я получил назначение на новый корабль в дивизион капитана третьего ранга В. М. Старостина, впоследствии Героя Советского Союза. Формировалась новая команда катера, на котором я стал боцманом. Честно говоря, я нисколько не удивился, когда у нас появились два очень молоденьких коренастых паренька. Из Учебного отряда к нам прибыли юнги: моторист Семенов и радист Рекин. В экипаже второго катера нашего звена тоже стали служить два юнги — моторист Пушкарев и радист Иван Медведев. Они были точь-в-точь такими же, какими были мы, юнги, на Валааме в 1941 году. Командир нашего катера лейтенант Замураев подшучивал: «Боцман — бывший юнга, и почти половина команды — юнги».
Новички быстро освоились в матросском коллективе. И воевали достойно. Вот лишь один пример.
Однажды светлой июньской ночью 1944 года во время атаки вражеского конвоя наш катер попал под сильный заградительный огонь. Однако командир катера не прекратил атаки. Маневрируя на большой скорости, катер продолжал сближение с противником. Дистанция между нами и конвоем быстро сокращалась. Уже хорошо были видны транспортное судно с высокими бортами и качающиеся на волнах корабли охранения. Под прикрытием дымовой завесы мы легли на боевой курс.
— Атака! Идем на транспорт! — скомандовал лейтенант Замураев.
Прильнув к прицелу, он крепко сжимал штурвал. Юнга Рекин строчил по транспорту из носового пулемета. Катер прибавил ход. Когда катер вынырнул из дымовой завесы, на него обрушилась лавина огня. Но тут отвернуть уже нельзя и на полградуса: лежим на боевом курсе.
Пуля разбила прицельное приспособление на пулемете Рекина. Ему поцарапало лицо, в правую руку впился осколок разрывной пули. Но юнга не ушел с боевого поста — стрелял без прицельного устройства, как говорится, «на глазок».
Все матросы точно слились с механизмами. Напряжение боя росло.
— Товсь!.. — командир поднял правую руку.—Залп!
Катер сильно толкнуло — вышли торпеды. Несколько пулеметных трасс резанули борт. Очередью прошило таранный отсек. Ход вдруг убавился, катер начал разворачиваться вправо. Из машинного отделения доложили:
— Пробоина с правого борта. Мотор заглох.
Там, куда ушли торпеды, раздались два глухих взрыва. Среди черного дыма медленно погружался фашистский транспорт. Но нам некогда было наблюдать за ним. Командир энергично перекладывал штурвал, пытаясь увести катер из-под огня в дымовую завесу. Но рули не слушались: оказалось, перебит штуртрос.
Юра Иванов бросился к торпедному желобу и пополз по нему к рулям. Он привязался тросом к консоли, опустился с кормы в воду, упершись ногами в соединительные тяги рулей, попытался отжать их в сторону. Рули повиновались, сдвинулись. Лейтенант Замураев командовал, а Иванов, превозмогая боль в Раненой ноге, перекладывал рули в нужном направлении.
Немецкие береговые артиллеристы, увидев наше беспомощное положение, пытались расстрелять нас из своих орудий. Несколько снарядов взорвались у нас за кормой. К нам стал приближаться один из сторожевых кораблей из состава охранения. Было ясно, что он хочет либо уничтожить наш катер, либо захватить.
Тем временем у нас на борту шла упорная борьба за живучесть. Особенно в машинном отделении. Миша Глухов грудью навалился на пробоину в коллекторе работающего мотора. Оттуда фонтаном била горячая вода, но Миша держался. На помощь товарищам пришел юнга Рекин, хотя и был ранен. Он помогал заделывать пробоину в корпусе катера. Юнга Семенов пытался соединить перебитую масляную магистраль. Он уже обмотал брезентом концы трубки в месте разрыва и пытался зажать их, но сил не хватало, и горячее масло обжигало ему пальцы.
— Держись, юнга! — крикнул я Семенову, обхватив руками промаслившийся брезент.
Из левого мотора выжимали всё — от перегрузки он надрывно ревел, но двигался катер медленно. И тут ожил, завелся и правый мотор. Ход сразу увеличился. Все мы были готовы кричать от радости.
Командир семафорным флажком показывал Иванову, куда повернуть, и тот, свесившись за кормой, вручную передвигал рули. Катер быстро выходил из-под обстрела. Всплески взрывов остались за кормой.
Оторвавшись от противника, застопорили моторы. Теперь можно было устранить некоторые повреждения и оказать помощь раненым. Юру Иванова мы с трудом подняли из воды в желоб. Его бил озноб. Вскоре катер благополучно вернулся в родную базу. Много боевых огненных миль было пройдено до конца войны. По-разному сложились судьбы моряков, которые начинали свой путь юнгами. В неравном бою с фашистами погиб мой лучший друг, бывший юнга Юра Иванов. Оправившись после ранения, он получил назначение боцманом на один из торпедных катеров нашего соединения. Когда советские войска били врага уже в Восточной Пруссии, катер, на котором служил Юра, высаживал десант у порта Пиллау, главной военно-морской базы фашистов в Восточной Пруссии (ныне Балтийск).
Десантники устремились на укрепления врага, но попали под сильный огонь и залегли. Фашистское орудие било по ним прямой наводкой. Атака могла захлебнуться. И тогда боцман Иванов с группой моряков бросился на помощь пехотинцам. Сделав обходный маневр, они подобрались к вражескому орудию, уничтожили его расчет и повернули пушки против врага, чтобы прикрыть атаку десантников. Однако у фашистов был большой перевес в силе, они окружили группу храбрецов.
Трудно пришлось балтийцам. Много гитлеровцев уничтожили моряки, но и сами один за другим падали, сраженные. И вот у орудия остался лишь Иванов. Его тяжело ранило, но он продолжал отстреливаться.
— Сдавайся, матрос! — кричали ему фашисты.
Но Юра дрался до последнего и погиб, не выпустив из рук оружия. Ему было тогда двадцать лет. За свой подвиг он был посмертно награжден орденом Красного Знамени.
Юра Иванов навсегда остался в памяти народной. В наши дни его имя носят школа и пионерская дружина в поселке Волховский Мост Чудовского района, где он родился и провел детские годы; улица, школа и пионерская дружина в Балтийске; учебный корабль ДОСААФ в Новгороде; пионерская дружина в одной из школ Ленинграда.
Я закончил войну боцманом торпедного катера. В ночь на 9 мая 1945 года мы в составе отряда катеров шли в порт Либава высаживать десант, когда в море радисты приняли долгожданное известие о Победе...
|
НА ЗАМЕТКУ 
